Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Крутой маршрут

     Сегодня (в пятницу 7 июня) посмотрел в "Современнике" "Крутой маршрут" по мемуарам Евгении Гинзбург (к стыду своему - только сейчас посмотрел). На протяжении всего спектакля не оставляло ощущение, что если 10 или 15 или 20 лет тому назад эта тема казалось совершенно не актуальной, то теперь многие реплики звучат как буд-то это не книга про времена большого террора, а в каком-то смысле про сегодняшний день.
     Не в буквальном смысле, а в той части как устроены мозги у тех, кто уже прозрел и у тех, которые ещё питают иллюзии, что всё плохое - аресты, террор, унижения- это не имманентная часть системы, на которой система и держится, а отдельные отклонения, о которых Сталин не знает, а как узнает- разберётся. И когда в конце приходит новость о том, что Ежов арестован - заключённые радуются: вот теперь-то все ошибки будут исправлены! И радостно кричат: "Да здравствует товарищ Берия" И вид у него, у Берии "интеллигентный" и "взгляд умный" и пенсне на носу. Уж он-то разберётся и всех выпустит.
     Марина Неёлова, на героине которой, во многом, и держится весь спектакль, играет бывшую преподавательницу вуза (даже, кажется, профессора), одного из авторов учебника по истории, которую обвиняют в троцкизме. И её эволюция, как и нескольких других героев - от мысли, что это просто ошибка, до мысли, что между фашизмом и коммунизмом почти нет разницы (мысль, которая банальна и очевидна для Н.А.Бердяева или Л.Д. Ландау, которую спокойно обсуждали Высоцкий с Шемякиным, которая сегодня является одной из банальностей мировой гуманитарной мысли, но которая, тем не менее, не всеми разделяется в России). Когда одна из героинь,грузинка с верхней полки тюремных нар задаёт вопрос, из которого остальным становится понятно, что кто хуже-Гитлер или Сталин- вопрос с неочевидным ответом, то в зале раздаются аплодисменты. Эта, очевидная для Гинзбург мысль пока очевидна не для всех обитателей тюрьмы, но хотя бы зрительный зал "Современника" это понимает.
     Вообще, Галина Волчек очень хорошо демонстрирует, что пожалуй, нет ничего более омерзительного, чем "истинные советские люди" (или там это произносится как "настоящие советские люди"?) - именно это выражение (произносимое с невероятным сарказмом и ненавистью) несколько раз используют герои, что бы выразить максимальное презрение к тем, о ком они иногда рассказывают свои истории; чем искренние фанатики социализма, которые говорят, что если их самих партия назовёт врагами, они с партией согласятся.
     Одна из самых колоритных ролей в первом отделении- старая эсерка, которая сидела и ранее при царе и сидит сейчас (не знаю имени актрисы, которая её играет) - она произносит в пьесе многие самые важные вещи.
     Небольшую роль- жены арестованного первого секретаря Татарского горкома (или обкома или как он там назывался) партии играет Лия Ахеджакова (из почтения к возрасту актрисы, надзиратели как-то излишне тактично бросают её на пол камеры).
     В контексте последних событий (вот только что прочитал, что на Питерском форуме ген. прокурор России предложил вернуть аресты без суда), повторюсь - спектакль звучит невероятно актуально. Но не про репрессии, а про то, что в головах у людей.Одна из героинь, упрекая коммунисток, говорит такую мысль (цитирую не буквально): вы же сами позволили, что бы это было, если теперь вас всех уничтожат, вы это заслужили.


1.

2.
   Кстати, оказывается, наряду с известным нам вариантом "Крутого маршрута", Гинзбург написала более "жёсткий" и "более антисоветский" вариант мемуаров, который назывался "Под сенью Люциферова крыла", но уничтожила, опасаясь обысков.
На первом фото - в центре Л. Ахеджакова, на втором - М.Неёлова.
Автор фото - Марианна Ожерельева, которой спасибо за компанию.

Серебренников

     В последнее время всё чаще и чаще цитируют фразу немецкого пастора Мартина Нимёллера "Когда они пришли за социалистами, я молчал - я не был социалистом. Когда они пришли за профсоюзными активистами, я молчал - я не был членом профсоюза. Когда они пришли за евреями, я молчал - я не был евреем. Когда они пришли за мной - уже некому было заступиться за меня."

11111
     И вот, Кирилл Серебренников, в театре которого запретили показ и обсуждение фильма, посвящённого процессу над "Pussy Riot", пишет: "Теперь любая свобода, любое желание найти смысл, любое желание высказаться — все расшибается о беспросветный мрак и морок, который пришел, заполнил все пространство вокруг и правит нами. Нам казалось, что где-то (в театре, в "модных" кафе, у себя дома, у компа) есть еще чуть свободного воздуха. Это как при наводнении залезают на шкаф и ищут спасение под потолком , где остался воздух. Все! Нету воздуха!"

"Мастер и Маргарита" на Таганке

В прошедшее воскресенье,  18 сентября я побывал на спектакле Театра на Таганке "Мастер и Маргарита" с Вениамином Смеховым в роли Воланда. Спектакль, кстати, поставлен Юрием Любимовым ещё в далёком 1977 г.  

Вообще-то Волада много-много лет играл актёр В.Соболев, который недавно скончался. И воскресный спектакль был как раз чем-то вроде дани памяти этому актёру и Смехов, который давно в театре не работает пришёл, что б  сыграть один раз эту роль (он её когда-то давным-давно, когда этот спектакль только появился некоторое время играл).

Центральным персонажем Любимовской версии "Мастера.." стал Воланд. Точнее - Воланд и его свита. Роли Мастера, Маргариты, Иешуа - второстепенны. Я не буду писать здесь про впечатления от актёров - они разные. Самое лучшее, что есть в спектакле - это Воланд и Коровьев. Смехов - пожалуй самый лучший Воланд и в Воланде Гафта (у Юрия Кары) слышны смеховские, как я теперь понимаю, нотки. С другой стороны самые слабые и неубедительные персонажи - Иешуа и Маргарита. Маргарита, в которой должна быть и красота и дьявольщинка и грациозность (что, например, было в Маргарите Анны Ковальчук в фильме В. Бортко) обернулась здесь толстой пожилой тёткой, картинно заламывающей руки в монологе и всё время чем-то напоминала торговку из привокзальной овощной палатки. Когда она начала "летать" на маятнике часов, кто-то из сидящих рядом со мной зрителей испуганно произнёс: "Как бы под её весом маятник не сорвался". Иешуа играл какой-то дряхлый старик, который от старости даже разговаривал еле-еле. Впрочем, возможно Любимов специально планировал так, что бы подчеркнуть дряхлось и нежизнеспособность христианской религии. :-) А может просто с 1977 года прошло много лет, актёры постарели (Иешуа), обрюзгли (Маргарита), но продолжали, как говорится, есть кактус, т.е. играть этот спектакль тем же составом.

 Я думал над тем, почему этот роман пользовался в советские годы, в эпоху самиздата такой популярностью. 

И вот к каким выводам я пришёл. Мне показалось, что то беззаконие (зачастую формально законное), которое было в советские годы и особенно при Сталине породило потребность в какой-то сверхестественной силе, которая будет более могущественной, чем ЧК-МГБ-ГПУ и власть советской бюрократии, но т.к. мышление советских людей в 30-60 годы не было институционально-рациональным, а было, зачастую - сказочно-мистическим, то и мечты у них были соответствующие: не разделение властей и экономический либерализм, не идеалы "американского просвещения" (Джефферсон там и т.п.) или английского либерализма, но какая-то сила, которая путём сверхестественных способностей неподвластна "земным", посюсторонним силам. А т.к. говорить положительно о боге после Вольтера, Дидро, Ивана Павлова и всей Традиции Просвещения было уже как-то неприлично в среде интеллигентных людей, то источником сверхъестественного должен стать кто-то другой, например, Сатана чуть осовремененный и наделённый обаянием. Так получился Воланд.

Даже аргументация в пользу существования бога у Булгакова - насквозь социалистическая, навеянная идеалами планового хозяйства. Воланд спрашивает Ивана Бездомного, "кто же всем управляет?", и на верный, расселовский ответ "сам человек" Воланд приводит "убийственный" аргумент о том, что человек не может спланировать не только развитие страны или человечества на тысячу лет, но даже собственную жизнь на один день вперёд.

Вера Булгакова, которая оказалась так созвучна неявным религиозным чувствам советских людей - это вера во всемогущество Госплана, который точно знает сколько валюты хранится в туалетном бачке каждого жителя СССР.


"Дядя Ваня"

Вчера, 2 сентября 2011 г. ходил в Театр Вахтангова на "Дядю Ваню", поэтому появился повод написать про эту пьесу. Эта четвёртая интерпретация "Дяди Вани", которую я видел и мне показалось, что замеченная мною эволюция интерпретаций может быть кому-то интесесной.

Первая версия «Дяди Вани», которую я видел, была экранизация А. Кончаловского 1970 г. со Смоктуновским в роли несчастного дяди Вани и Зельдиным в роли надменного и успешного профессора Серебрякова. Дядя Ваня там - мятущийся интеллигент, из которого «мог бы получиться Шопенгауэр или Достоевский». Человек страдающий и бедный в восприятии советской интеллигенции очевидно был нравственно и духовно (и – само-собой - душевно) выше, чем успешный и богатый профессор Серебряков. Последний, хоть и написал 25 трудов и возглавлял кафедру, был обвиняем дядей Ваней в бездарности и зритель того фильма верил: конечно же бездарность, ишь какой успешный и состоятельный.

Фильм этот я посмотрел уже в 90-е годы, но было понятно, что это фильм 70-х об интеллигенции 70-х и снятый для советского зрителя 70-80-х. В конце 90-х многое в том фильме стало смотреться в интеллектуальном смысле – инфантильным и немного тенденциозным с уклоном к оправданию пьющего и никчемного дяди Вани. В некотором смысле тот фильм был отличной иллюстрацией к книжке Людвига фон Мизеса «Антикапиталистическая ментальность».

Вторую версию «Дяди Вани» я посмотрел в 2006 г. Это была постановка петербургского режиссёра Елены Чёрной на сцене Саратовского театра драмы . Это было уже другое время и тот же чеховский текст уже читался совсем иначе. Да и сама Елена Чёрная во всех интервью говорила, что это спектакль о том, что произошло в 90-е годы, точнее о том, как разные люди по разному адаптировались к переменам 90-х.

Дядя Ваня (в исполнении Виктора Мамонова), безбожно пьющий на протяжении всего спектакля графин за графином – не просто тихий, спивающийся неудачник. Дядя Ваня (который - строго говоря - Иван Петрович) – воплощение «классовой ненависти» и зависти к успешному профессору Серебрякову (его сыграл худрук Саратовского театра драмы – Г. Аредаков). Но время уже другое, и когда профессор Серебряков произносит «Дело делать надо!» - зал взрывается аплодисментами.

Когда дядя Ваня стреляет в профессора Серебрякова и промахивается, последний презрительно и надменно отвечает, что тот не только ни на какое полезное действие, но даже на то, чтоб выстрелить правильно не способен. Тут так же дядя Ваня упрекает профессорп Серебрякова в том, что тот - бездарность, что он ничего не стоит, и дядя Ваня не понимает, почему это все остальные - не только в научной среде, но и в его собственной семье (включая, maman) восхищаются профессором. И даже проскальзывает то, что Серебряков - сын простого дьячка, дослужился до профессорства и заведования кафедрой. И все обвинения дяди Вани воспринимаются как крик уязвлённого самолюбия, тем более, что молодая и красивая жена профессора вызывает у дяди Вани что-то вроде страсти, но не отвечает взаимностью, если не сказать, что отвечает презрением.

Доктор Астров упрекает дядю Ваню, что ещё каких-то десять лет назад, когда он приехал в имение он был интеллигентным человеком, с которым можно было поговорить, обсудить серьёзные вещи, который должен был начать поднимать имение, а теперь превратился в ноющее постоянно и беспросветно пьющее существо, чьи претензии на то, что из него мог бы выйти Шопенгауэр или Достоевский выглядят смешно и жалко.

В этой версии «Дяди Вани» вдруг необычайно остро понимаешь, насколько глубоким автором был А.П. Чехов, если сумел в начале XX-го века, в период увлечения писателей социалистическими идеями, в период, когда ещё совсем недавно практиковавшие «хождения в народ» бывшие дворяне и разночинцы умилялись разорившимися дворянами, проигрывающими свои имения новым Лопахиным и восхищались Челкашами и прочими босяками, не поддаться всеобщему увлечению, а сохранить трезвый и рациональный взгляд на общество.

Один из моих знакомых, как-то назвал Чехова самым безжалостным из русских писателей. Я бы сказал, что Чехов – тот редкий художник, у которого талант художника не отменил интеллекта, не отменил честного, глубокого и трезвого взгляда на мир, на общество и на человека. Не зря Чехов был позитивистом, атеистом и рационалистом. Многие современники считали Чехова циником. Но ведь циник, по Ницше, это просто человек, который видит вещи такими, какие они есть, а не такими, какими они должны быть.

Заканчивался спектакль тем же монологом Сони с «небом в алмазах», актриса, читавшая монолог играла так, что зал захлёстывало её эмоциями (эмоционально это было очень сильное место, пожалуй самое сильное в спектакле; моя знакомая, с которой мы ходили на спектакль, сказала "Ей только за этот монолог можно смело давать звание "Народного артиста" и такая актриса, наверное это звание скоро получит"), но, вместе с тем был некий внутренний диссонанс между тем, о чём спектакль и этим последним монологом, было ощущение, что это не монолог, а попытка «заговаривать боль», утешить дядю Ваню словами, в которых много надежды, но в которые зритель не верит, потому что понимает, что жизнь свою дядя Ваня – «таки профукал».


    В том же 2006 г. в Саратов приезжали с гастролями МХТ им. Чехова и театр-студия О.П. Табакова и они привозили «Дядю Ваню» Миндаугаса Карбаускиса. Здесь режиссёр пошёл ещё дальше в смысле удаления от советской трактовки пьесы и, чуть ли совсем не ликвидировал последний монолог про «мы отдохнём» и про «небо в алмазах» с его возвышенной экзальтированностью (то есть текст остался, а его эмоциональная нагрузка- исчезла). Спектакль заканчивался тем, что дядя Ваня вместе с Соней на счётах считает и записывает в тетрадь сколько продано масла, собрано зерна, гречки, сколько пудов продано. Всё это без громких монологов, под стук заколачиваемых дверей тихо и буднично. И в этой последней картинке – ключевая, на мой взгляд, идея – оказывается тихая, кропотливая, каждодневная, системная работа по приведению в порядок разорённого имения, гораздо важнее пьяных жалоб про неудавшегося Шопенгауэра и ярких монологов. Такое ощущение, что перед началом работы над спектаклем Карбаускис читал «Протестантскую этику и дух капитализма» Макса Вебера.

В постановках Елены Чёрной и Миндаугаса Карбаускиса, при всей беспросветности жизни в имении незаметно появляется какой-то оптимизм: всё-таки, всё в наших руках. И это очень созвучно ощущениям 90-первой половины 2000-х.

Постановка Римаса Туминаса, посмотренная мною вчера в театре Вахтангова никакого оптимизма не оставляет. Но не это главное. Спектакль, номинировавшийся на кучу премий (и часть их получивший) в 2010-2011 г. гораздо сильнее наследует мировоззрению советских 70-х годов, чем другие постановки.

В некотором смысле спектакль воспроизводит мировоззрение советского человека с его культом неуспеха и оправданием неуспеха тонкой внутренней душевной организацией.

Дядя Ваня (и это во многом заслуга блестящего Сергея Маковецкого) снова, как и в 70-е глубоко симпатичный, положительный герой. Когда он говорит, что последние годы он не работает, а только пьёт, а за имением следит Соня, видно, что режиссёр не осуждает своего героя, ему его немного жаль, но в целом Дядя Ваня, хоть и пытается убить профессора, тем не менее глубоко симпатичное существо.

Профессор же Серебряков - наоборот - пустозвон, бездарность и мерзавец. И почему это ему постоянно везёт в жизни- задаётся вопросом дядя Ваня - и перечисляет - восхищение учеников, успех у женщин, родство с сенатором, публикации его статей в ведущих журналах и обсуждение научной публикой и даже все глупые домашние, почему-то не на стороне благородного дяди Вани, а на стороне надменного и напыщенного пустозвона профессора. Кроме Сони (дочери профессора от первого брака), которая бросает отцу: "Снисходительнее нужно быть". А фраза профессора Серебрякова "Дело делать надо" сказана настолько шаржировано, что понятно, что для режиссёра - это пустое позёрство профессора, а не жизненное кредо, чушь несусветная, а не жизненный девиз.

При этом в спектакле очень сильно выпячен монолог доктора Астрова про то, что кругом разруха, "а нового ничего не построено". Вдовиченков произносит этот монолог так, буд-то Кургинян, обличающий реформаторов и ждёт аплодисментов. Но аплодисментов нет. Публика оказалось глубже и умнее режиссёра и прекрасно видит, что после апологии дяди Вани довольно глупо упрекать кого-то в том, что "ничего не построено". В конце спектакля - абсолютный интеллектуальный тупик: Соня призывает дядю Ваню что-то начать делать не ради успеха, не ради обретения смысла жизни в каком-то деле, а только ради того, что потом, на том свете "мы отдохнём".

На смену оптимизму 90-х и первой половины 2000-х с верой в то, что рецепт найден: "Дело делать надо", к 2010-м общество приходит с совсем другими ощущениями. Этически торжествует "совок" с его неприязнью к независимым деятельным лицам и с восторгами умиления по поводу деградирующего и опустившегося дяди Вани. Только к этой этике добавляется ощущение беспросветности, т.к. понятно же, что не дяди Вани поднимут имение и снова посадят исчезнувшие леса, о которых так печётся доктор Астров-Вдовиченков.

В некотором смысле, режиссёр Туминас напоминает человека, голосующего за левые партии: разумом понимает, что толку не будет, но их слова так симпатичны, так благородны, так красивы.

Одно утешает: мне кажется, что зрители не поверили режиссёру Туминасу.