Category: отзывы

Заметки на полях конференции Хайека

     В субботу, 1 июня 2019 г. в Москве, прошла конференция "Конституция свободы", приуроченная к 120-летию со дня рождения Фридриха фон Хайека. Конференция была организована Центром исследования рынка им. Адама Смита.


1
     Из всех прослушанных мной докладов хотел бы отметить четыре: доклад Ирины Чаплыгиной из МГУ «Хайек, ордолиберализм и католицизм», доклад Валерия Кизилова «О статье Хайека "Почему я не консерватор?"», доклад Павла Усанова «Хайек как критик сциентизма» и и завершающий доклад конференции «Актуальность "The Pretence of Knowledge" для современной экономической науки», который сделал Григорий Баженов. Последний доклад, на мой взгляд, был лучшим докладом конференции.
     Я не буду здесь пересказывать доклады, т.к. их видео должно быть опубликовано вскоре. Отмечу дишь некоторые аспекты, над которыми интересно подумать или которые вызвали некоторые размышления. Поэтому всё ниже написанное- это не отчёт о докладах, а скорее некоторые размышления, которые были индуцированы в голове при прослушивании и обдумывании докладов.

    Ирина Чаплыгина (к.э.н., доцент Кафедры истории народного хозяйства и экономических учений Экономического факультета МГУ им. Ломоносова) в своём докладе подняла интересную тему – соотношение либеральных элементов в доктрине католицизма и в мировоззрении Хайека. Она отметила любопытный момент: те элементы католической социальной философии, которые компланарны экономическому либерализму, которые соответствуют традиционному либеральному «пакету» идей, такие как частная собственность или наличие ссудного процента, вообще-то говоря противоречили исходной идеологической конструкции католического мировоззрения. Но постепенно и – это важно! – вынужденно были приняты католической доктриной вследствие разных причин не столько философского, сколько практического характера.
     При этом, по целому ряду пунктов католическая социальная доктрина отличалась от классического либерализма. И одним из таких камней преткновения был вопрос о свободе договора. С точки зрения католиков, добровольное заключение договора ещё не является гарантией, что договор является добровольным. И с житейской точки зрения, это, вроде бы так. Но, если мы это признаём, то мы должны сформулировать некоторые критерии, которые бы позволили чётко определить – вот до этой черты договор добровольный, а после – уже нет. Однако при попытке продумать эту мысль дальше мы приходим к тому, что чётких критериев не может быть и мы вынуждены вводить фигуру внешнего арбитра, с точки зрения которого договор будет или не будет добровольным и который (если идти вдоль берега этой мысли дальше) будет наделён правами вмешиваться в результат рыночного взаимодействия и корректировать его в соответствии со своими «внешними» (относительно участников договора) критериями «справедливости» результата. Можно считать такой фигурой общественное мнение, можно – мнение суда или мнение власти, но оно, получается внешним по отношению к двум договаривающимся сторонам. Для католицизма (так же, как и для немецкого ордолиберализма) ничего страшного в этом арбитре нет. Если католик считает, что какие-то его религиозные представления о прекрасном (например, о «справедливости» какого-то решения) не совпадают с решением рынка, то есть множества обезличенных потребителей, то, во имя высшей справедливости результаты работы рынка можно и подправить. В некотором смысле с этой точкой зрения (хотя бы отчасти) были согласны и немецкие ордолибералы. Классический же либерализм, и в т.ч. в его хайековской версии полагал, что если мы делегируем внешнему арбитру выставлять оценки и решать справедливо ли распределение ресурсов, достаточно ли конкуренции на том или ином рынке (или, наоборот - не избыточна ли она), то уже нельзя говорить о либеральности такой модели. И эта проблема является одной из важнейших в этой области. И общественность требует от либералов дать ответ на этот вызов. Но либералы, на протяжении четырёх десятилетий не могут дать однозначного ответа, потому что выбрав одну модель – можно потерять поддержку популистски настроенного общественного мнения, при сохранении интеллектуальной честности и безупречности выводов а выбрав другую, можно понравиться широким слоям населения (включая католическое, но не только), но при этом подорвать интеллектуальный фундамент философии экономического либерализма.
     Переведя эту проблему в экономическую плоскость, можно сказать, что это задача о границах государственного вмешательства в рыночное взаимодействие.
     «Мир не может быть пущен на самотёк» - считают католики. И в этом с ними согласны ордолибералы, которые предлагают конструировать социальный мир, конструировать социальные институты. Хайек же полагал, что вместо конструирования в развитии бОльшую роль играют спонтанные силы, которые путём отбора, похожего на дарвиновский не конструируют, а эволюционно выращивают новые институты.


2. Ирина Чаплыгина

     Интересный доклад экономиста австрийской школы Валерия Кизилова был посвящён статье Хайека "Почему я не консерватор?", которая вошла в качестве заключения в недавно изданную и на русском языке книгу Хайека «Конституция свободы» (я всё собирался написать и опубликовать здесь в блоге рецензию на эту книгу, да всё не нашёл свободного времени).
     Ключевым отличием, которое отметил В.Кизилов в своём докладе, либерала от консерватора является отношение к спонтанному порядку.
По Хайеку (в изложении В.Кизилова) это различие можно сформулировать примерно так: консерваторы не верят в спонтанные силы, в то, что конкуренция «сама всё расставит по своим местам» и поэтому не доверяют переменам. (А вдруг станет хуже?).
А либералы, наоборот – поддерживают перемены, поскольку считают, что само существование множества разных участников, акторов и рассредоточенность собственности плюс конкуренция создают эволюционно устойчивую систему, которая умеет сама находить ответы на практические вопросы организации общества и экономической жизни.
     При этом, важной чертой консерваторов является то, что они не доверяют абстрактным теориям и общим принципам. Консерваторы могут проповедовать разную экономическую политику в различных сферах. Традиционно, в промышленности они за рынок и за конкуренцию, а в сфере сельского хозяйства – за протекционизм и государственное регулирование. Это связано с тем, - говорит В.Кизилов, - что консерваторы не доверяют абстрактным принципам и теориям, и считают, что в каждом отдельном случае можно применять разные подходы.
Ещё одно отличие между либералами и консерваторами заключается в том, что консерваторы склонны к мистическому мышлению (возможно, поэтому в их рядах много верующих), тогда как либералы обычно скептики. Причём зачастую последние скептичны не только к религии, но и к научному знанию.
Кроме того, важную роль в этом разделении играет отношение к морали. Например, консерваторы зачастую отвергают аргументированно доказанное новое знание («например, теорию эволюции»-приводит пример докладчик) из-за того, что выводы из этого знания могут быть вредны с точки зрения последствий для общественной морали.


3. Валерий Кизилов

     Очень яркий доклад сделал Павел Усанов (к.э.н., директор Института Хайека, доцент питерского филиала РАНХиГС, Научный сотрудник Центра исследований модернизации Европейского университета в С-Петербурге). Доклад назывался «Хайек как критик сциентизма» и был посвящён идеям Хайека, высказанным в книге «Контрреволюция науки» (и ряде смежных работ). Прежде чем говорить о проблемах, поднятых в докладе, должен отметить, что Усанов- блестящий оратор, умеющий удерживать внимание аудитории- выступление было ярким, наполненным и отличными метафорами, и чувством юмора и (а это немаловажно)- умением быстро и остроумно парировать возражения из зала. Если же говорить о речи Павла, то я, как человек, который всю жизнь борется с собственной дикцией и скоростью речи (и пока проигрывает эту борьбу), испытываю только чувство зависти. :-)
Доклад Павла Усанова был посвящён критике Хайеком неправомерного, некритичного переноса методов исследований из естественных дисциплин в научные. Что здесь имеется в виду? В том числе то, что многие вещи, которые крайне важны при выборе в экономической сфере невозможно представить в явном виде и, тем более, выразить в количественной форме. Например, альтернативные издержки того или иного решения. Во-первых, потому что их не видно в статистике, ведь это решения, от которых экономические агенты отказались, а во-вторых, их ценность, их цена - очень субъективна для различных агентов и выразить её в денежной форме зачастую невозможно. Из этой специфики экономической информации вытекает разделение на тех экономистов, которые полагают, что использование математического языка и количественных исследований является не просто основой экономической науки, но и, вообще говоря, той линией демаркации, которая отделяет научное от ненаучного. Или, формулируя более мягко- экономическую науку от экономической мысли. И тех экономистов, которые, наоборот, полагают, что, многое в экономической науке не поддаётся количественному измерению и именно это-то в ней и является самым важным.
     Разумеется, это предмет большого и долгого спора, который идёт в среде экономистов и представителей смежных социальных/гуманитарных дисциплин не одно десятилетие. Я постоянно думаю на эту тему, но никак не могу определиться какая из двух сторон права. Возможно, кстати, что правы обе стороны.
     В этом споре есть вот какая крайность. Один знакомый историк экономики, например, вообще считает, что любая статья, где есть математические инструменты - по определению лженаука, поскольку реален только индивидуальный опыт и не существует способа его агрегировать. Существует- грубо говоря «только моё ощущение» о том - высокая инфляция или низкая, растут реальные располагаемые доходы или падают, любые цифры статистики - априори бессмысленны. И любые выводы на основании любой регрессии – бессмысленны.
Сам я не придерживаюсь этой крайности, мне как экономисту прикладному, ближе работы, в которых много эмпирического материала, эмпирических данных и работы со статистикой. Такие работы мне кажутся более убедительными. Но нельзя закрывать глаза на то, что многие выдающиеся экономисты писали об опасности, которая исходит для экономической науки из активного применения математического инструментария или статистического анализа (причём, критику мат. методов мы можем услышать не только от Рональда Коуза, Джоан Робинсон, Дейдры Макклоски или институционалистов, но и, например, от Василия Леонтьева, который сам активно использовал математический инструментарий в своих работах).
К слову, на круглом столе по методологии науки на апрельской конференции в ВШЭ все участники - от В.С. Автономова до Н.А.Макашевой хором говорили, что главная угроза экономической науке вообще и экономической истории в частности сегодня исходит от математизации, когда вместо сущностного погружения в материал, экономист ищет то, что можно измерить, зафиксировать, посчитать и тем самым из экономической науки исчезает экономика и остаётся математика. Самое главное, что есть в экономике - говорил Автономов- зачастую невозможно выразить с помощью математики или количественных методов. Количественные методы позволяют работать только с теми данными, которые собраны, хорошо "очищены" и поэтому чаще всего уводят от настоящих, важных проблем к тем, которые можно выразить количественно, но ответы на которые (даже корректно полученные) не приближают нас к ответу на собственно экономические вопросы.
     Я сразу оговорюсь, что не согласен с таким манихейством. Но тот факт, что многие выдающиеся представители экономической профессии обращают внимание на этот риск, на возможность неоправданного упрощения сложного многомерного мира экономической жизни, заставляет, как минимум, прислушиваться к тем авторам, которые акцентируют своё внимание на этих методологических проблемах экономики.
Но вернёмся к докладу Павла Усанова. В своём выступлении он привёл примеры того, как «научные» прогнозы оказывались ошибочными, что должно было проиллюстрировать, что зачастую претензии тех, кто пользуется количественными методами на большую надёжность таких методов, судя по всему, необоснованны.
     Основными источниками антикапитализма, по Усанову являются с одной стороны постмодернизм и марксизм (они действуют «по гуманитарной линии»), а с другой- сциентизм и плотно связанный с ним этатизм (по технократической линии). Почему, по мнению П.Усанова сциентизм связан с этатизмом? Потому что, если мы вычислили, что что-то приводит к чему-то по «объективным», научным законам, то возникает сильное (даже возможно, непреодолимое) искушение вмешаться руками государства и подтолкнуть экономических агентов к этому научно-правильному результату.
     На мой взгляд, это не верно и не вполне оправданно, как минимум, с логической точки зрения. Ведь если я, на основе научных опытов установлю, что (воспользуемся знаменитым примером Ричарда Талера) салаты и пирожные студенты в столовой выбирают не по признаку пользы, а по тому, что ближе расположено, то из этого факта, носящего вполне позитивный (во фридменовском значении этого слова) характер, строго говоря, вовсе не следует нормативная рекомендация ставить им салаты поближе.
     Вообще, из позитивного утверждения не вытекают нормативные выводы.
     Из того, что курильщики в среднем умирают на сколько-то лет раньше (по старым исследованиям на 7 лет, по более свежим - на 14 лет), чем не курящие, совсем не следует, что нужно запретить продажу сигарет. Это уже вопрос не науки, а общественного консенсуса. Учёный может сказать, что в среднем вот это явление вот так связано с этим явлением, но не имеет права сказать, что государство или регуляторы должны вмешаться и сделать так-то и так-то, это запретить, а то- сделать обязательным. Точнее, если учёный это предлагает, он перестаёт быть учёным и становится просто гражданином с активной жизненной позицией.
     Таким образом, из научного вывода по какому-либо поводу, совсем не обязательно должен вытекать этатизм. Другое дело, что несмотря на отсутствие для этого логических оснований, психологическая склонность к этому у каких-то людей безусловно будет.
Остриё критики Хайека, впрочем, на мой взгяд, было направлено не столько на сам по себе научный подход к явлениям, сколько на попытки сделать эти выводы основанием для проводимой государством экономической политике.



4. Павел Усанов

     Кроме того, к докладу Павла у меня был вопрос, который я задал после доклада. Если по Хайеку наука и общество развиваются спонтанно, на основании дарвиновского отбора идей и институтов, то может быть, тот факт, что работы с активным использованием математики и статистических методов получили развитие связано не с какими-то идеологическими предпочтениями, а просто с тем, что подобные работы хорошо отвечали на какие-то практические вопросы, над которыми билось общество и именно эта – если угодно – инструментальная успешность и была залогом того, что современная экономическая наука в большинстве своём – это не априорно-дедуктивный метод, а схема, похожая на схему исследований естественных наук: «гипотеза - сбор данных - тестирование гипотезы на данных – выводы». И, кроме того, есть множество экономических вопросов, для ответов на которые недостаточно качественного ответа, а необходимо дать количественную оценку. Как Павел ответил на мой вопрос- можно посмотреть на видео (оно должно вскоре быть выложено).

     Завершал конференцию доклад Григория Баженова (к.э.н., научный сотрудник МГУ им. Ломоносова, преподаватель РЭУ им. Плеханова), который частично полемизировал с некоторыми тезисами доклада П.Усанова.
     Доклад его назывался «Актуальность "The Pretence of Knowledge" для современной экономической науки».
"The Pretence of Knowledge"- «Претензии знания» - это название нобелевской лекции Хайека, прочитанной 11 декабря 1974 года. Русский перевод этой лекции опубликован в приложении к книге Хайека «Индивидуализм и экономический порядок», изданной издательством «Социум». (В предыдущем издании этой книги Хайека, вышедшей в 2001 г. в издательстве «Изограф», кажется, этой лекции нет).
     Начал он свой доклад с провокационного вопроса- «Забыт ли сегодня Фридрих фон Хайек»? И привёл на слайде цитату пола Пола Кругмана о том, что «Фридрих Хайек не является важной фигурой в истории макроэкономики. Его идеи исчезли из профессиональной дискуссии. Без «Дороги к рабству» и того, как эта книга использовалась заинтересованными лицами для противостояния государству всеобщего благосостояния – никто бы не стал говорить о его идеях делового цикла». Затем он привёл вторую цитату, в которой Пол Самуэльсон говорит о том, что Хайек интересен лишь для непрофессиональной аудитории.
     Затем Г.Баженов привёл данные любопытного исследования, в ходе которого авторы проанализировали все работы всех нобелевских лауреатов по экономике до 2009 года на предмет цитирования различных экономистов. И оказалось, что вторым по цитируемости автором оказался Хайек (первым – Кеннет Эрроу, а следом за Хайеком шли Пол Самуэльсон, Милтон Фридмен и Эдмунд Фелпс). Таким образом, если не считать нобелевских лауреатов по экономике непрофессиональной аудиторией, то тезис Самуэльсона оказался ошибкой. (Впрочем, в защиту Самуэльсона можно сказать, что он часто менял свою точку зрения, в том числе на роль Фридмена и Хайека, в частности, в последних изданиях своего учебника (написанного в соавторстве с Уильямом Нордхаусом). Кстати, на втором месте в этом исследовании Хайек оказался не только по числу ссылок на него, но и по числу его работ, на которые ссылались, это значит, что здесь нет эффекта «автора одной песни», а многие его работы на протяжении многих лет вызывали интерес и получили соответствующую оценку).
     Затем Г.Баженов показал, что Хайек во многом воспринял методологические идеи Карла Поппера, касающиеся фальсификационизма. В частности, Хайек писал, что «нельзя поэтому не отдать должное таким современным философам науки как сэр Карл Поппер, предоставивший нам своеобразный тест на различение того, что мы можем считать наукой, и того, что ею не является, - тест, которого, я уверен, не прошли бы некоторые доктрины, широко провозглашаемые сегодня в качестве научных».
     В частности, Хайек писал (и эту мысль докладчик вынес на заключительный слайд в числе важнейших тезисов анализируемой работы), что утверждения социальных наук и в том числе экономической науки «должны иметь эмпирическую значимость». Но она должна заключаться не столько в утверждении неких данных, которые мы можем просто собрать и посчитать и на основании этого сделать вывод об осмысленности того или иного тезиса, сколько в том, что бы сделать некие утверждения, ошибочность которых потом можно доказать. И в этом смысле, оказывается, что экономическая наука, всё же похожа на остальные науки.
     Так же Баженов отметил, что отношение Хайека к математике было не таким уж негативным, как это было показано в докладе П.Усанова. В частности, Хайек считал: «я считаю величайшим преимуществом математического инструментария возможность описывать посредством алгебраических уравнений общий характер системы – даже тогда, когда мы не знаем численных значений, определяющих её конкретное проявление. Без этого алгебраического метода мы едва ли смогли бы добиться такой всеобъемлющей картины совместных взаимозависимостей разных событий на рынке».
     С другой стороны было отмечено, что Хайек понимал те риски, о которых я написал чуть выше, шла речь шла о докладе П.Усанова. В частности, Хайек отмечал, что «В общественных науках часто за важное принимается то, что поддаётся измерению».
     В целом, ключевая методологическая идею Хайека, согласно докладчику, заключается в следующем: «Мы знаем общие условия, при которых установится то, что мы несколько неточно называем равновесием, но мы никогда не знаем, какие конкретно были бы цены, если бы рынку предстояло установить такое равновесие». Этот тезис иллюстрировался известным примером про попытку предсказать победу той или иной спортивной команды, отталкиваясь от знания всех психо-физических характеристик всех игроков. Доклад вызвал много вопросов и некоторое полемическое выступление проф. А.В. Ковалёва из Беларусского национального технического университета.


5. Григорий Баженов

     В целом конференция оказалось очень интересной и в ней был солбюдён тонкий баланс между научной компонентой (которая делает доклады интересными по смыслу) и популярным изложением идей (которые создают возможность воспринимать эти идеи на слух).
     Пользуясь случаем, хочу поблагодарить организаторов – обаятельную и прекрасную Машу Иванчикову, которая организовывала это мероприятие (а так же была модератором одной из секций), «Центр рыночных исследований Адама Смита» в лице Сергея Бойко и Григория Баженова, которые пригласили интересный набор докладчиков а так же других активистов, благодаря которым это мероприятие состоялось. Надеюсь, что подобные конференции станут (по аналогии с «Чтениями Адама Смита») не разовыми, а периодическими.

10 фактов из истории ЖД - ответы

     Итак, разбираем опубликованные ранее 10 фактов из истории российских железных дорог.
Ложными являются пункты (3) и (9). А теперь разберём все 10 пунктов подробнее.

«1.) Первая железная дорога в России (Царскосельская) была частным акционерным обществом».

Это правда. Уредителями акционерного общества, помимо самого Франца Антона фон Герстнера – профессора Венского политехнического института и автора проекта, были граф А.А. Бобринский, и иностранные подданные–директор Русско-американской компании Бенедикт Крамер и консул вольного города Франкфурта-на-Майне Иоганн Плитт.

«2.) А.С. Пушкин считал, что железные дороги должны и строиться и эксплуатироваться только частными компаниями и ни в коем случае не государством».

Это правда. В журнал «Современник», который издавал А.С.Пушкин была прислана статья профессора Института Корпуса инженеров путей сообщения Матвея Волкова о строительстве железных дорог. Пушкин статью отклонил. А в письме В.Ф. Одоевскому(конец ноября-начало декабря 1836 г.), поясняя причины своего несогласия с Волковым, Александр Сергеевич писал: «по моему мнению, правительству вовсе не нужно вмешиваться в проект этого Герстнера. Россия не может бросить 3000000 на попытку. Дело о новой дороге касается частных людей: пускай они и хлопочут. (…) Я, конечно, не против железных дорог; но я против того, чтоб этим занялось правительство».

«3.) На открытии первой железной дороги 30 октября (11 ноября по новому стилю) 1837 года присутствовал император Николай I».
Это неправда. Как было установлено по журналу царских перемещений, в действительности в день открытия Царскосельской железной дороги Николай I с наследником были в Москве и на открытии дороги не присутствовали. Поезд в этот день (30 октября по старому стилю 1837 года) вёл, кстати, в качестве машиниста сам фон Герстнер.
Но вопрос был с подвохом. Дело в том, что в исторической литературе вплоть до середины 1970-х годов часто упоминался этот факт. Откуда пошла ошибка? Дело в том, что примерно за год до открытия дороги - в ноябре 1836 г. на небольшом участке дороги проходило опробывание первого паровоза. И вот при этом событии присутствовал Николай I. Первый локомотив вёл 17-летний Джон Гакворд (сын британского производителя паровозов Тимоти Гакворда, у которого и были закуплены первые локомотивы, т.к. у него они были мощнее, чем у Стефенсона). Об этой поезде и о присутствии Николая сообщила газета «Северная пчела». А дальше историки спутали пуск паровоза и открытие дороги. Ошибка эта была исправлена уже в 1 томе 3-томной «Истории железнодорожного транспорта» (1994) и других современных книгах (5-томник З.Крейниса, История жд транспорта/Под ред. Е.Пивовара и др.), но иногда встречается в интернет-публикациях. И даже в книге историка Л.Выскочкова "Николай I" (2003 года издания) была допущена эта ошибка, впрочем, исправленная в его же книге 2018 года издания "Николай I и его эпоха").


«4) Средняя скорость движения поезда с локомотивом на первой железной дороге (от Петербурга до Царского села) составляла 51 км/час.»

Это правда. Хотя немного непривычно, ведь современная участковая скорость движения грузового поезда (если взять последние 5 лет) от 36 до 39 км./час., а средняя скорость доставки груза, если её перевести из км/сут будет от 9 до 15 км/час. Впрочем, справедливости ради отметим, что современные скорости пассажирских поездов всё таки выше, чем скорость смешанного пассажирско-грузового поезда 180 лет назад.

«5.) В мае 1839 года на выставке российских мануфактурных изделий Золотой медалью на Владимирской ленте был награждён Эдуард Тэт за создание первого в России паровоза.»

Это правда. В дореволюционной литературе по истории железнодорожного транспорта и разных документах создателем первого российского паровоза считался Эдуард Эдуардович Тэт. И лишь когда при Сталине историки получили задание искать отечественный приоритет в разных технологических новшествах, они разыскали в архивах информацию о том, что на нижнетагильском металлургическом заводе Демидовых два умельца – Ефим Александрович Черепанов и его сын –Мирон Ефимович Черепанов, задолго до Э.Тэта собрали первый паровоз (точнее- два паровоза), но это новшество не нашло тогда применения. В итоге, в литературе, написанной после 1939 года «отцами» отечественного паровозостроения уже назывались Черепановы, а не Тэт. (Иногда их ошибочно называли «братья Черепановы»).

«6.) Ширина железнодорожной колеи - 1524 мм., которая стала впоследствии стандартом для Российской империи, была предложена П.П. Мельникову инженером Дж. Уистлером.»

Это правда. В 1842 г. майор Джордж Вашингтон Уистлер был приглашён в Россию П.П. Мельниковым для консультирования при строительстве дороги Петербург-Москва. В докладе на имя главноуправляющего путями сообщения графа П.А. Клейнмихеля он настоял на прокладке линии с колеёй шириной 5 футов (т.е. 1524 мм.) вместо 6 футов, которая применялась на Царскосельской железной дороге. И убедил в этом Мельникова (впрочем, Мельникова долго убеждать не пришлось, т.к. во время поездки в США, где он изучал американский опыт, Мельников видел, что на железных дорогах южных штатов применяется именно эта колея). Помимо колеи Уистлер предложил и эпюру шпал (число шпал на 1 км. пути). Именно эти параметры впоследствии стали стандартом для всех российских, а затем и советских железных дорог (впрочем колею чуть изменили с 1524 мм на 1520). За эти заслуги Уистлер получил от Николая I Орден Святой Анны второй степени.

7.) Сергей Юльевич Витте никогда не работал в должности министра путей сообщения.

Как ни странно, но это – тоже правда. С формально-юридической точки зрения. Витте работал в должности Управляющего министерством путей сообщения. Обычно, прежде чем занять должность министра, человек назначался на должность управляющего министерством (это что-то вроде нынешнего "исполняющий обязанности"), а потом, по прошествии некоторого времени – от полугода до года – министром. Но Витте так мало руководил МПС (с февраля по август 1892 г.), что просто не успел перейти с должности Управляющего министерством на должность министра.

8) Первое железнодорожное техническое училище в России (которое готовило машинистов, дорожных мастеров и телеграфистов) основал в 1867 г. железнодорожный "олигарх" Самуил Поляков.

Это правда. Иногда пишут, что эта честь принадлежит Андрею Ивановичу Дельвигу  (и я раньше так считал и даже написал это в своей рецензии на мемуары Дельвига), но Дельвиговское училище (в Москве) было основано в 1870 г.

«9.) Тарифы на грузовые железнодорожные перевозки в России всегда регулировались государством».

Это неправда. С момента основания железных дорог в 1837 году и до 1889 года тарифы были нерегулируемые. Государственное регулирование железнодорожных тарифов появилось в России лишь 8 марта 1889 года, когда было утверждено «Временное положение о железнодорожных тарифах и об учреждениях по тарифным делам». Согласно этому положению государство получило «всё руководство действиями железных дорог по установлению тарифов с целью ограждения интересов населения, промышленности, торговли и казны». Это положение впоследствии (7 декабря 1892 г.) стало постоянным законом.

«10) Первые в мире тепловозы (модель Гаккеля и модель Ломоносова) были изобретены в России».

Это правда. Первые тепловозы были изобретены отечественными инженерами. – модель Я.М.Гаккеля и модель Ю.В. Ломоносова. Кто из них был первым – вопрос сложный. Как пишет профессор МИИТа Н.А. Зензинов: «Среди историков до сих пор идут споры: чей локомотив был первым — Ю.В. Ломоносова или Я.М. Гаккеля?»
В феврале 1925 года даже было проведено соревнование между этими двумя тепловозами (тепловоз Гаккеля был собран в России, тепловоз Ломоносова - в Германии). Именно модель Гаккеля (автор назвал её в честь себя ГЭ-1, но Наркомат путей сообщения решил, что это нескромно и переименовал модель в ЩЭЛ-1) стала победителем.
Автор альтернативной модели проф. Ломоносов (который, кстати, был личным другом Ленина) в 1926 году эмигрировал из Советской России сначала в Англию (кстати, находясь в Англии он запатентовал два изобретения, сделанных совместно с будущим нобелевским лауреатом по физике П.Л.Капицей), где попросил политического убежища, а затем – в США. Его имя на много лет было вычеркнуто из истории отечественного железнодорожного транспорта (впрочем, в начале 1990-х в России издали его мемуары и его имя вернулось в книги и энциклопедии по железнодорожному транспорту).