f_husainov (f_husainov) wrote,
f_husainov
f_husainov

Categories:

"Дядя Ваня"

Вчера, 2 сентября 2011 г. ходил в Театр Вахтангова на "Дядю Ваню", поэтому появился повод написать про эту пьесу. Эта четвёртая интерпретация "Дяди Вани", которую я видел и мне показалось, что замеченная мною эволюция интерпретаций может быть кому-то интесесной.

Первая версия «Дяди Вани», которую я видел, была экранизация А. Кончаловского 1970 г. со Смоктуновским в роли несчастного дяди Вани и Зельдиным в роли надменного и успешного профессора Серебрякова. Дядя Ваня там - мятущийся интеллигент, из которого «мог бы получиться Шопенгауэр или Достоевский». Человек страдающий и бедный в восприятии советской интеллигенции очевидно был нравственно и духовно (и – само-собой - душевно) выше, чем успешный и богатый профессор Серебряков. Последний, хоть и написал 25 трудов и возглавлял кафедру, был обвиняем дядей Ваней в бездарности и зритель того фильма верил: конечно же бездарность, ишь какой успешный и состоятельный.

Фильм этот я посмотрел уже в 90-е годы, но было понятно, что это фильм 70-х об интеллигенции 70-х и снятый для советского зрителя 70-80-х. В конце 90-х многое в том фильме стало смотреться в интеллектуальном смысле – инфантильным и немного тенденциозным с уклоном к оправданию пьющего и никчемного дяди Вани. В некотором смысле тот фильм был отличной иллюстрацией к книжке Людвига фон Мизеса «Антикапиталистическая ментальность».

Вторую версию «Дяди Вани» я посмотрел в 2006 г. Это была постановка петербургского режиссёра Елены Чёрной на сцене Саратовского театра драмы . Это было уже другое время и тот же чеховский текст уже читался совсем иначе. Да и сама Елена Чёрная во всех интервью говорила, что это спектакль о том, что произошло в 90-е годы, точнее о том, как разные люди по разному адаптировались к переменам 90-х.

Дядя Ваня (в исполнении Виктора Мамонова), безбожно пьющий на протяжении всего спектакля графин за графином – не просто тихий, спивающийся неудачник. Дядя Ваня (который - строго говоря - Иван Петрович) – воплощение «классовой ненависти» и зависти к успешному профессору Серебрякову (его сыграл худрук Саратовского театра драмы – Г. Аредаков). Но время уже другое, и когда профессор Серебряков произносит «Дело делать надо!» - зал взрывается аплодисментами.

Когда дядя Ваня стреляет в профессора Серебрякова и промахивается, последний презрительно и надменно отвечает, что тот не только ни на какое полезное действие, но даже на то, чтоб выстрелить правильно не способен. Тут так же дядя Ваня упрекает профессорп Серебрякова в том, что тот - бездарность, что он ничего не стоит, и дядя Ваня не понимает, почему это все остальные - не только в научной среде, но и в его собственной семье (включая, maman) восхищаются профессором. И даже проскальзывает то, что Серебряков - сын простого дьячка, дослужился до профессорства и заведования кафедрой. И все обвинения дяди Вани воспринимаются как крик уязвлённого самолюбия, тем более, что молодая и красивая жена профессора вызывает у дяди Вани что-то вроде страсти, но не отвечает взаимностью, если не сказать, что отвечает презрением.

Доктор Астров упрекает дядю Ваню, что ещё каких-то десять лет назад, когда он приехал в имение он был интеллигентным человеком, с которым можно было поговорить, обсудить серьёзные вещи, который должен был начать поднимать имение, а теперь превратился в ноющее постоянно и беспросветно пьющее существо, чьи претензии на то, что из него мог бы выйти Шопенгауэр или Достоевский выглядят смешно и жалко.

В этой версии «Дяди Вани» вдруг необычайно остро понимаешь, насколько глубоким автором был А.П. Чехов, если сумел в начале XX-го века, в период увлечения писателей социалистическими идеями, в период, когда ещё совсем недавно практиковавшие «хождения в народ» бывшие дворяне и разночинцы умилялись разорившимися дворянами, проигрывающими свои имения новым Лопахиным и восхищались Челкашами и прочими босяками, не поддаться всеобщему увлечению, а сохранить трезвый и рациональный взгляд на общество.

Один из моих знакомых, как-то назвал Чехова самым безжалостным из русских писателей. Я бы сказал, что Чехов – тот редкий художник, у которого талант художника не отменил интеллекта, не отменил честного, глубокого и трезвого взгляда на мир, на общество и на человека. Не зря Чехов был позитивистом, атеистом и рационалистом. Многие современники считали Чехова циником. Но ведь циник, по Ницше, это просто человек, который видит вещи такими, какие они есть, а не такими, какими они должны быть.

Заканчивался спектакль тем же монологом Сони с «небом в алмазах», актриса, читавшая монолог играла так, что зал захлёстывало её эмоциями (эмоционально это было очень сильное место, пожалуй самое сильное в спектакле; моя знакомая, с которой мы ходили на спектакль, сказала "Ей только за этот монолог можно смело давать звание "Народного артиста" и такая актриса, наверное это звание скоро получит"), но, вместе с тем был некий внутренний диссонанс между тем, о чём спектакль и этим последним монологом, было ощущение, что это не монолог, а попытка «заговаривать боль», утешить дядю Ваню словами, в которых много надежды, но в которые зритель не верит, потому что понимает, что жизнь свою дядя Ваня – «таки профукал».


    В том же 2006 г. в Саратов приезжали с гастролями МХТ им. Чехова и театр-студия О.П. Табакова и они привозили «Дядю Ваню» Миндаугаса Карбаускиса. Здесь режиссёр пошёл ещё дальше в смысле удаления от советской трактовки пьесы и, чуть ли совсем не ликвидировал последний монолог про «мы отдохнём» и про «небо в алмазах» с его возвышенной экзальтированностью (то есть текст остался, а его эмоциональная нагрузка- исчезла). Спектакль заканчивался тем, что дядя Ваня вместе с Соней на счётах считает и записывает в тетрадь сколько продано масла, собрано зерна, гречки, сколько пудов продано. Всё это без громких монологов, под стук заколачиваемых дверей тихо и буднично. И в этой последней картинке – ключевая, на мой взгляд, идея – оказывается тихая, кропотливая, каждодневная, системная работа по приведению в порядок разорённого имения, гораздо важнее пьяных жалоб про неудавшегося Шопенгауэра и ярких монологов. Такое ощущение, что перед началом работы над спектаклем Карбаускис читал «Протестантскую этику и дух капитализма» Макса Вебера.

В постановках Елены Чёрной и Миндаугаса Карбаускиса, при всей беспросветности жизни в имении незаметно появляется какой-то оптимизм: всё-таки, всё в наших руках. И это очень созвучно ощущениям 90-первой половины 2000-х.

Постановка Римаса Туминаса, посмотренная мною вчера в театре Вахтангова никакого оптимизма не оставляет. Но не это главное. Спектакль, номинировавшийся на кучу премий (и часть их получивший) в 2010-2011 г. гораздо сильнее наследует мировоззрению советских 70-х годов, чем другие постановки.

В некотором смысле спектакль воспроизводит мировоззрение советского человека с его культом неуспеха и оправданием неуспеха тонкой внутренней душевной организацией.

Дядя Ваня (и это во многом заслуга блестящего Сергея Маковецкого) снова, как и в 70-е глубоко симпатичный, положительный герой. Когда он говорит, что последние годы он не работает, а только пьёт, а за имением следит Соня, видно, что режиссёр не осуждает своего героя, ему его немного жаль, но в целом Дядя Ваня, хоть и пытается убить профессора, тем не менее глубоко симпатичное существо.

Профессор же Серебряков - наоборот - пустозвон, бездарность и мерзавец. И почему это ему постоянно везёт в жизни- задаётся вопросом дядя Ваня - и перечисляет - восхищение учеников, успех у женщин, родство с сенатором, публикации его статей в ведущих журналах и обсуждение научной публикой и даже все глупые домашние, почему-то не на стороне благородного дяди Вани, а на стороне надменного и напыщенного пустозвона профессора. Кроме Сони (дочери профессора от первого брака), которая бросает отцу: "Снисходительнее нужно быть". А фраза профессора Серебрякова "Дело делать надо" сказана настолько шаржировано, что понятно, что для режиссёра - это пустое позёрство профессора, а не жизненное кредо, чушь несусветная, а не жизненный девиз.

При этом в спектакле очень сильно выпячен монолог доктора Астрова про то, что кругом разруха, "а нового ничего не построено". Вдовиченков произносит этот монолог так, буд-то Кургинян, обличающий реформаторов и ждёт аплодисментов. Но аплодисментов нет. Публика оказалось глубже и умнее режиссёра и прекрасно видит, что после апологии дяди Вани довольно глупо упрекать кого-то в том, что "ничего не построено". В конце спектакля - абсолютный интеллектуальный тупик: Соня призывает дядю Ваню что-то начать делать не ради успеха, не ради обретения смысла жизни в каком-то деле, а только ради того, что потом, на том свете "мы отдохнём".

На смену оптимизму 90-х и первой половины 2000-х с верой в то, что рецепт найден: "Дело делать надо", к 2010-м общество приходит с совсем другими ощущениями. Этически торжествует "совок" с его неприязнью к независимым деятельным лицам и с восторгами умиления по поводу деградирующего и опустившегося дяди Вани. Только к этой этике добавляется ощущение беспросветности, т.к. понятно же, что не дяди Вани поднимут имение и снова посадят исчезнувшие леса, о которых так печётся доктор Астров-Вдовиченков.

В некотором смысле, режиссёр Туминас напоминает человека, голосующего за левые партии: разумом понимает, что толку не будет, но их слова так симпатичны, так благородны, так красивы.

Одно утешает: мне кажется, что зрители не поверили режиссёру Туминасу.


Tags: Рецензии, Театральное
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments