f_husainov (f_husainov) wrote,
f_husainov
f_husainov

Categories:

"Долгий путь" Питирима Сорокина

     Одна из самых интересных книг мемуарного жанра, которые я читал за последнее время, - это "Долгий путь" Питирима Сорокина, изданная на русском языке в 1991 году Сыктывкарским издательством "Шыпас" (переводчики П.П. Кротов и А.В. Липский) и случайно купленная мной у букинистов после отмены карантина.
      П.Сорокин - если вдруг кто не знает - один из самых выдающихся учёны-социологов XX века, русско-американский учёный, высланный Лениным на знаменитом "философском пароходе", основатель социологического факультета Гарвардского университета, один из классиков мировой социологии.
     Книга эта - воспоминания об учёбе в дореволюционной России, о научной университетской и общественной жизни Петербурга накануне революции, о работе помощником Керенского, о встречах с Лениным, о дружбе с экономистом Н.Д. Кондратьевым и о формировании социологии как науки в России. А так же и об эмиграции, научной жизни в США и т.д. Книга по жанру представляет собой дневник, в котором каждый фрагмент написан так, как будто он записан только что (хотя, на самом деле книга вышла в США 1963 г. , то есть почти полвека спустя после событий, описываемых в первых главах (в оригинале она называется - A long Journey ("Долгое путешествие"?) , но, насколько я понимаю, есть и другое издание, переведённое как "Дальняя дорога", выпущенное в России в 1992 г. другим издательством).



     Сорокин вспоминает свой первый арест, произошедший в 1906 году: "Меня бросили в грязную камеру, где деревянные нары кипели вшами (...) На следующий день меня ждало несколько приятных сюрпризов: начальником тюрьмы я был переведён в лучшую, чем моя камеру, и он же предложил мне пользоваться телефоном в его кабинете. Политические заключённые приветствовали меня ... и устроили так, что дверь камеры днём не закрывалась, и я мог свободно общаться с ними. Товарищи по школе [Сорокин в это время учился в Церковно-учительской школе, которая готовила учителей для церковно-приходских (начальных) школ и подчинялась Священному Синоду-церковному органу] принесли книги, еду, сигареты. (...) Фактически мы, политические заключённые, превратили тюрьму в безопасное место для хранения революционной литературы и за плату пересылали через охранников на волю письма другим революционерам, ... ежедневно собирались для обсуждения политических, социальных и философских проблем. Когда политический режим начинает рассыпаться, "вирус дезинтегации" быстро распространяется всюду, заражая все институты власти... Подение режима - обычно это результат не столько усилий революционеров, сколько одряхления, бессилия и неспособности к созидательной работе самого режима. В случае с нашей тюрьмой мы имели типичную иллюстрацию действия этого принципа. Если революцию нельзя искусственно начать и экспортировать, ещё менее возможно её искусственно остановить. Революции для своего осуществления на самом-то деле вовсе не нужны какие-то особенные люди. В своём естественном развитии революция просто создаёт таких лидеров из самых обычных людей. Хорошо бы это знали все политики и особенно защитники устаревших режимов!".
     Затем Сорокин пишет, что нахождение в тюрьме сопровождалось ежедневными дискуссиями и "напряжённым чтением" работ Михайловского, Лаврова, Маркса, Энгельса, Бакунина, Кропоткина, Толстого, Плеханова, Чернова, Ленина, Чарльза Дарвина, Герберта Спенсера и других. "В течении четырёх месяцев, проведённых за решёткой, я, по-видимому, узнал больше, чем мог бы дать мне пропущенный семестр в церковно-учительской школе. Это относится и к моим будущим тюремным заключениям при царизме (но не при коммунистах)".
     Нет нужды пояснять, что после прихода к власти большевиков, Сорокин вновь попадал под арест и даже один раз чуть было не был приговорён к смерти (спасло личное вмешательство Ленина). А пока, он пишет: "в академических кругах тогдашней России бытовала фраза: "В тюрьму что ли сесть, там хоть спокойно поработаю"".
     Некоторые из выдающихся работ мыслителей и учёных того времени, отмечает Сорокин, действительно были написаны в тюрьмах.
     Любопытное описание его учёбы в институте.
     Обращаясь к американскому читателю, Сорокин писал: "В противоположность американским университетам-колледжам, в русских университетах и институтах в то время не требовалось обязательного присутствия на лекциях, семинарах или зачётах. Это было личным делом каждого студента (...) практически не было зачётов в течении всего академического года, вместо этого устраивался один, но очень тщательный экзамен в конце семестра".
     Пример экзаменов, сдаваемых самим Сорокиным: "Экзамен занимал четыре дня: день - на уголовное дело, день - на судопроизводство, день - на государственное право последний- на написание обстоятельного эссе по теме, которую предлагала комиссия. Каждый день экзамена длился от трёх до пяти часов". Такая система , по мнению Сорокина, "была более свободной, плодотворной и творческой, нежели современная система с обязательным посещением". Сорокин выработал несколько принципов, в соответствии с которыми он выбирал, стоит ли прослушать курс непосредственно в аудитории, или просто готовиться, читая учебники. Ходить на лектора стоила в случае, если: (а) профессор читает нечто оригинальное, (б) эта оригинальная теория или система знаний важна и значительна (в) то, что чиается на лекциях нигде не опубликовано. В итоге, на половину лекций он не ходил.
     Общую атмосферу между 1907 и 1912 годами Сорокин описывал так: "в годы учёбы аресты и освобождения меня самого и других... студентов случались столь часто, что мы относились как к совершенно обычным и неизбежным неприятностям, даже не особенно беспокоясь за последствия".
     Сорокин вспоминает события 1910 года, после смерти Льва Толстого: "сама его смерть послужила искрой для серьёзных антиправительственных студенческих беспорядков и выступлений преподавателей университетов и институтов. Беспорядки продолжались несколько недель и нарушили обычную академическую жизнь многих высших учебных заведений. Царское правительство пыталось их подавить жестокими мерами: массовыми арестами, тюрьмами, ссылками".
     Бурная общественная жизнь - с арестами активстов, с массовыми беспорядками- всё то, что нам кажется непривычным, были вполне себе естественными чертами почти любого даже не самого демократического в тот момент государства. Поэтому, когда сегодня на улицы Парижа или Лондона по какому-то поводу выходят люди, нам (особенно, выросшим в СССР) кажется, что это какой-то подрыв основ, что-то из ряда вон выходящее. Но это значит, что просто степень свободы, к которой мы привыкли даже меньше, чем в России 1911-12 годов.
Tags: Книги, Рецензии
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments